Перекрёсток Виелона

Июль 3, 2010 Автор: Alex Fright

 Древним злобным богам Навье, вечно существующим в потустороннем мире, в мире живущих не так, в мире, куда каждый человек попадает после смерти, никогда не было дела до нас, потому что их дети всегда были больше люди, чем всё человечество вместе взятое.  Но иногда, сквозь туманную мглу окраины своего страшного мира, по тропинкам тоньше волоса, по камням, чьи грани острее лезвия, их дети приходят в наши города, живут среди нас, ненавидят, страдают и любят. И тогда в современном урбанистическом пейзаже обычные слова приобретают силу заклинаний и наполняют его колдовством от края и до края, превращая окружающую реальность в жестокую сказку.

Глава 1 

Мутный закат, пылающий кровавым светом, мрачно уставился мне в глаза, расплескавшись в накатывающихся волнах близкого моря, и за окном яростно завывает ветер, трясёт ветви деревьев, сметая с них ещё зелёные листья, рвёт в клочья низкие чёрные тучи, злобно гоняя их обрывки над всей Балтикой, изредка швыряет шрапнелью  замёрзших капель в стекло. Я отвожу взгляд от стынущего на улице сумрачного вечера, зябко передёргиваю плечами: середина сентября, а впечатление такое, что мы, не заметив, перешагнули из августа сразу в ноябрь и сегодня именно такая погода, к которой как нельзя лучше подходит определение – «черти женятся».

За моей спиной Аллахора, только что вышедшая из душа, уютно примостилась в кресле, лежит, перебросив стройные ножки через подлокотник, и я вижу в отражении зеркала, как она, высунув кончик язычка от еле сдерживаемого смеха, пытается пальцами одной ноги дотянуться до меня. Я стряхиваю пасмурное настроение и принимаю игру, делая вид, что совершенно не замечаю её попыток. Девушке остаётся до цели всего лишь пару сантиметров, она даже слегка нетерпеливо приподнимается в кресле, когда я резко оборачиваюсь и хватаю руками её изящную лодыжку. Она вздрагивает всем телом, не успев отдёрнуть ногу, отчего махровое полотенце, небрежно накинутое сверху, сползает на пол, и две очаровательные вершины её груди кораллово-розово уставились на меня, возмущённые таким коротким раундом игры. Аллахора встряхивает влажными волосами цвета тёмной меди с золотом, хохочет, и весёлые изумрудные сполохи в её зелёных глазах суматошно рвутся мне навстречу. Я наклоняюсь, рыженькая, оборвав смех, тянется ко мне полураскрытыми губами, и в этот момент что-то с резким звоном ударяется в стекло.

- Эллекс, - тихо выдыхает Рыжая и заворожено смотрит через моё плечо.

Я медленно поворачиваюсь к окну и потрясённо рассматриваю крупную летучую мышь, лихорадочно трепещущую перепончатыми крыльями и скребущуюся по скользкой поверхности.

- Вестник, - шепчет Аллахора, - прошло всего два дня, а они уже знают.

Я распахиваю окно, и летучая мышь, обдав меня холодными брызгами, шумно проносится мимо, стрелой врезается в стену и скатывается на диван, резко складывая, словно сломав, крылья, превращаясь в скрюченного, сгорбленного карлика, сжимающего в костлявых крючьях пальцев маленький предмет.

Девушка одним рывком выпрыгивает из кресла, бросается к вестнику, выхватывает что-то у него, замирает, медленно поворачивается ко мне мгновенно побледневшим и осунувшимся лицом, протягивая на ладошке женское колечко. Точно такое же я видел у Алехны.

- Ты умрёшь, сестра, - едва различимо хрипит карлик, нещадно коверкая слова, рассматривая Рыжую немигающими бусинками крысиных глаз, и у меня обмирает всё внутри.

- Откуда она знает, где мы? - Безжизненный голос Аллахоры возвращает меня в действительность, и я осознаю, что только всепоглощающая ненависть вынудила вторую дочь Юги отправить нам такое сообщение.

- Ты умрёшь, - не сказал, ещё раз каркнул вестник, переведя взгляд на меня, - Эллекс, - и нахохлился, скатился на пол, подпрыгнул вверх, хлопнул крыльями, метнулся в подступающую ночь.

Белое, чёрное, белое, чёрное. Полоска белая, а за ней – чернота, снова полоска и снова чернота. С каждым ударом пульса в висках и пальцах, вцепившихся в поручень над дверью так, что побелели костяшки, появляется новая полоска. Белое, чёрное, белое, чёрное…

Из темноты, из ниоткуда фары выхватывают белую линию, и её белизна нестерпимо режет глаза, привыкшие к чёрному цвету. И тут же линия пропадает в такой же непроглядной черноте позади. С каждым новым ударом пульса, с каждым новым толчком крови в сосудах – белое, чёрное, белое, чёрное.

Мы уже давно пересекли границу, а я всё ещё не могу оправится от визита вестника. Мокрый шелест шин, захлёбывающийся от натуги рёв мотора, еле слышный свист пролетающих внизу полосок – это прямо здесь, в висках, в мозгу. И нет других машин: ни белых фар встречных, ни красных огней попутных. Белое, чёрное, белое, чёрное. Темнота рождает темноту. Темнота рождает свет. Свет теряется в темноте. И снова вокруг темно. Чёрное небо, чёрный асфальт, чёрная мгла по краям. Темно впереди, темно сзади. И только здесь, в середине этой черноты светятся индикаторы на приборной доске, да пронизывают ночь два острых луча фар. Что впереди – неизвестно. Что позади – не имеет значения. Что по сторонам – не узнать, ведь там никогда не было дорог.

«Почему нет света, почему нет других машин, почему широко распахнутые глаза Аллахоры, сидящей рядом, застыли в неподвижности?»: - настойчиво пульсируют в мозгу мысли в такт грохоту сердца.

Снова пошел дождь. Капли кружатся в свете фар, бледным водяным туманом разбавляют ночь, текут ручьями по стеклу, насилуя стеклоочистители. Я приоткрываю окно, и теперь дождь врывается в салон, нещадно хлещет меня по лицу.

Впереди душная, вязкая, тягучая чернота, теперь уже насквозь промокшая, и которую можно резать ножом. И наш водитель, судорожно сжимая рулевое колесо, кромсает её светом фар. А она, чавкнув, проглотив и отрыгнув бледные лучи, смыкается позади. Там – прошлое. Там полоса белая, полоса черная.

«Алехна!»: - призывный, отчаянный крик в мозгу не достигает сестры Рыжей, и ночь безмолвна, не приносит ответа.

Дорога спускается с холма в болотистую низину, и нас обволакивает туман, плотный, густой, словно вокруг всё залили разбавленным молоком. Теперь уже из белого облака выплывают белые полоски и чёрные клочья, и исчезают в белом облаке. Белое рождает белое. Белое рождает чёрное. Чёрное исчезает в белом. Там будущее. «У нас чёрное будущее? У нас белое будущее? У нас впереди темнота? У нас впереди туман?» - сумасшедше прыгают друг через друга мои вопросы, но никто не знает ответ, потому что впереди нас ждёт Кройдан.   

Автомобиль выныривает из тумана и начинает взбираться на очередной холм. Я протягиваю руку через сидение, прикасаюсь к плечу водителя такси, и он вжимает педаль акселератора до упора в пол, и рёв ошарашенного двигателя, и шорох шин, и стрелка замерла, упёршись в правый ограничитель, и быстрее стучит кровь в висках, и быстрее бегут полоски. Чёрная, белая, чёрная, белая, и постепенно впереди разгорается электрическое зарево ночных огней Минска.

В Минске сейчас нет дождя, на удивление тепло, и спёрто-душные испарения от асфальта слабой дымкой наполняют чистенькие, выскобленные от окурков, прилизанные улицы. Осень – время свадеб и город напоминает прихожую новобрачных: широкие, тщательно подстриженные газоны пестрят душистыми розовыми кустами, сверкающими в неоновых огнях подсветки плотными, гладкими листьями, декоративные ели ощетинились колючими иглами, прикрывая махровые астры, и над всем этим великолепием мрачно и гулко хлопают на ветру мокрым материалом флаги, оставшиеся от недавнего праздника «Дожинки».

Такси привозит нас к подъезду, руководствуясь указаниями Аллахоры, останавливается немного дальше, так как широкая лужа мешает нам выйти. Я помогаю девушке выбраться из салона автомобиля и подхожу к окошку водителя, доставая деньги.

- Рыжая! – Разносится на весь спящий двор приветственный вопль.

«А вот и шафер, черти тебя дери»: - сплёвываю я про себя. Три часа ночи, а наш вечно пьяный сосед Федул (в редком трезвом виде Фёдор), здоровый, высокий парень, почему то не спит, одурманенный алкогольными парами, а скоморошьи отплясывает у ступенек в подъезд, встречает девушку, загораживая проход, расставив руки, пьяно приглашая в свои объятия. Осень, действительно, время свадеб, убеждаюсь я, глядя на измятый костюм соседа с торчащей из одного кармана сломанной гвоздикой и горлышком бутылки, выглядывающим из другого.

Аллахора приветливо улыбается и одним коротким ударом вгоняет свой кулачок в нервный узел на животе Федула, несколько секунд презрительно смотрит, как крепкий молодой мужчина, хрюкнув, отшатывается, плавно складываясь листом упаковочного картона прямо в лужу.

- Научись, в конце концов, правильно произносить моё имя, - змеёй шипит девушка, - Извини, - буркает она мне через плечо, брезгливо переступает корчащееся тело и легко взбегает по ступенькам, хлопнув железной дверью.

- Это она его так любит, - я невозмутимо забираю из салона автомобиля наши сумки и протягиваю оговоренную заранее сумму ошалевшему водителю такси.

- Хороша любовь, - хмыкает он, желает мне спокойной ночи и уезжает.

- Федул, - я подхожу к сучащему ногами от дикой боли, мгновенно протрезвевшему соседу, - когда-нибудь ты не отделаешься так легко.

Стон в луже на мгновение замирает, и я с интересом жду ответа. Но кроме хрипа и единственного звука «А» горло парня не желает извлечь больше ничего членораздельного. Я не задаюсь вопросом, что он хотел бы ответить, отсчитываю белорусскими рублями стоимость двух бутылок водки и засовываю купюры в его нагрудный карман.

- Не приставай к девушкам, которые не требуют твоего внимания, - и злобы в моём голосе на порядок больше, чем веселья от произошедшего инцидента.

Я поднимаюсь по ступенькам к квартире, вхожу в распахнутую дверь, удивляясь полутьме, и едва не утыкаюсь в напряжённую спину Рыжей.

- Алька, - начинаю я возмущенно, а Аллахора хватает меня за руку, принуждая замолчать.

В прихожую проникает едва различимый свет из комнаты, словно там включен светильник на минимальное освещение, доносятся тихие ритмы музыки, неясный разговор, фарфорово задребезжала ложка.

- Эллера забрала Дарьяну и ушла, я знаю, - шепчет мне в ухо Рыжая, показывая рукой на две пары девичьих кроссовок, аккуратно стоящих у стены.