Шестой

Сентябрь 1, 2010 Автор: Дмитрий Кремнёв

Шестой.
«Свет, который в тебе, не есть ли тьма? Ты как скрытый гроб, по которому люди ходят и не знают этого».
Луки 11:35

Дмитрий возвращался домой один. Теперь у него никого не было. Все покинули его, бросили, пропали для всех окружающих. Некоторое время их еще будут помнить, но память коварная штука. С годами забываешь интонации голоса дорогого человека, затем стираются черты лица. Образ, созданный многими годами еще теплится, но это уже угли. Они остынут. Останется только имя, которое захочешь вспоминать как можно реже.
Будучи реалистом Дмитрий понимал, - люди не вечны. Зачем плакать, убиваться, мучить, терзать себя и воспаленную память горькими воспоминаниями? Зачем? Все во власти времени. Оно уходит, унося всё своим течением.
Он шел по узкой аллее к дому. Был июнь, но в природе что-то произошло. Листья пожелтели, высохли. Ветви стали ломкими, скрючились, согнулись узловатыми пальцами. Трава будто выгорела, пожухла. Хруст – она смята под тяжелыми ботинками. Ухнул протяжно ветер. В лицо полетели сорванные с деревьев листья. Ветер разрывал их в клочья. Пыль серым облаком поднялась с земли и тучей взметнулась в небо. Дмитрий укутался в плащ и зашагал быстрее. Казалось, природа умирала вместе с его памятью о близких. Похолодало, в грудь ударил ледяной поток воздуха, проник под плащ и растекался по всему телу. Пробрала дрожь, зубы предательски застучали. Дмитрий сгорбился, сжался. Такой же одинокий как и это серое небо, пустое и безжизненное. Может, его потрепала жизнь, может, она ему надоела, эта жизнь, однообразная и скучная? Пожалуй, нет. Все его устраивало. Он любил свободу, свободу от всех. Лишь люди нарушали его размеренное существование. Он ненавидел людей, терпеть их не мог, с отвращением думал о каждом. Что есть люди? Ничтожные, глупые создания! Питают надежду о теплых чувствах друг к другу, верят в миф о бескорыстной взаимопомощи. А может, они не находятся в глубоком заблуждении, знают истинную правду, правду о себе, о своей злобе. Но пытаются это скрыть, лгут каждому встречному, приветливо улыбаясь и пожимая руку, притворяются доброжелательными в дружеской беседе, лгут родителям, любовницам и женам, признаваясь в вечной любви, по звериному относятся ко всем остальным, и, наконец, предательски к самим себе, называясь человечными.
Он подходил к своему дому, открыл дверь и стал медленно подниматься по ступенькам. Размеренный скрип вскоре сменился мягким глухим пошаркиванием. Задернул занавески, включил свет. Лампа вспыхнула и погасла - перегорела. «Плевать», - подумал Дмитрий и, не раздеваясь, свалился на диван. Сладко потянулся, закинул руки за голову, закрыл глаза. Прошло минут десять, дыхание его стало ровнее и реже, размереннее. И вот уже стук сердца гулко разносится по холмистой равнине. Что-то похожее на силуэт человека мелькнуло вдали. «Надо догнать». Но ноги ватные, непослушные. Воздух наполнен ароматом духов, цветущих деревьев запахом пыли, старых тетрадей, потертого дерева и улетевшего мгновения. Что это? Силуэт – я в прошлом. Но что-то не так. Конечно, меня здесь быть не должно, я здесь лишний. Это время мне не принадлежало. Прошлое для того, чтобы оставаться неизменным. Я должен уйти. Прощай. Слегка дотрагиваюсь до своего прошлого Я. Пальцы погружаются во что-то сыпучее. Песок? Отдергиваю с отвращением руку. Фантом покрывается светло-рыжей пылью (превращается в песок?) Он протягивает ко мне руку, пытаясь удержать. А может быть, прощаясь? Но рука рассыпается, так и не коснувшись меня. Нет неба - оно лишь облако. Нет жизни - она лишь тень. Ветер сдувает с фантома лицо. Под ним - осыпающийся песок. Силуэт исчезает, превращаясь в бесформенную массу. Вот они, атомы. Молекулы, клетки и ткани… Я вижу… Ее. В Ее глазах - дует пустынный ветер, роняя золотистый песок.
Проснулся в холодном поту. На улице так же серо и уныло. Порывистый ветер с яростью срывает листья с деревьев. Пыль с треском бьется о стекло. Что-то взбесило Дмитрия в этом природном катаклизме. Схватил альбом с семейными фотографиями, вырывал листы, комкал их, бросал, топтал ногами. Дыхание перехватило… Достал из кармана зажигалку – адское пламя мгновенно вспыхнуло. Плавились и корчились лица, бесновались в беззвучной агонии. Смерть настигла их во второй раз. Огонь пламенем отражался в его глазах. Он схватил эту жалкую горстку пепла и подкинул в воздух. Прах был мгновенно подхвачен потоками воздуха, разметался черными стаями. Ураган ворвался в комнату, трепетал высохшие листы книг, саваном развевались шторы. Рванулась форточка – стекло крошкой осыпалось в комнату. И вдруг все стихло. Внезапно и неожиданно. Тогда он почувствовал. Что-то исчезает, уходит неотвратимо, безвозвратно.
…
Лето закончилось как-то внезапно. Еще вчера ты бегал босиком по улицам, подставляя лицо под теплые бабушкины ладони солнца, чувствуя огненное дыхание ветра, а сегодня утром, проснувшись, понял, что лето украли, его вообще не было. Разве оно вообще существовало? Вчера… да разве вчера было какое-то лето? Конечно же, нет! Ведь едва проснувшись, я услышал этот злобный, устрашающий стон падающих капель о своды старой оцинкованной крыши. Это был не ливень, когда, веселясь, озорные капли лупят по асфальту и превращаются в эти надутые важностью пузыри, до того смешно лопающиеся через мгновение. Это был не освежающий летний ливень, волшебным порывом которого мгновенно сдувает нестерпимую жару испекшегося лета. Нет, это был занудный, заунывный осенний дождь, который падает капля за каплей, которому так и не хватает сил обрушиться проливным дождем на землю. Так живет осень.
«Иди ужинать!», - это как призыв. Ужин – это всегда потрясающе, чудо! Ты сидишь перед камином в семейном кругу, а перед тобой на столе дышащие, парящие, чертовски аппетитные.… Ох, это невообразимо! Стоит взглянуть на это изобилие, и сразу осознаешь, насколько ты голоден. Но ужин – это еще всегда беседа. Пожалуй, только в это время все собираются вместе, даже старший брат. Еще бы, неужели он пропустит этот праздник живота! Обычно такой серьезный, во время ужина он становился душой компании, и нам всегда было весело. Только он был способен рассказать какую-нибудь занудную обыденность так, что у всех дух захватывало. Да, мой брат – мастер выдумки. Только он дополнял истории такими подробностями, что все замирали от интереса. Я никогда не мог уловить, когда реальность истории переходила в фантазию. Хотя, наверное, в его исполнении сама невероятность, абсурдная бессмысленность становилась самой, что ни на есть реальностью. Да, так оживить свою фантазию мог только он.
И тут я вдруг выпалил, - «Сегодня я убил ежика». Если бы я оглох, тишина казалась бы мне шумом улиц по сравнению с той, которая воцарилась за столом. Я даже поморщился. Да, это было слегка неожиданно, я бегал по огороду, когда в куче сваленных осенних листьев увидел что-то живое. Это был ежик, совсем маленький, но уже так усердно фыркающий, он с упорством танка неуклюже вылезал из своего уютного жилища. Весь в листьях, как будто помятый, такой смешной, но уже преисполненный важности, с совсем еще мягкими иголками, скорее похожими на ворс, этот упитанный толстячок выкатился на тропинку. Игольчатый шарик развернулся, показался длинный носик, ежик сердито фыркнул и, ворча, затопал в сторону леса. Я подошел и взял его в руки. Совсем маленький, он помещался у меня на ладони. Конечно же, он свернулся в шарик, иначе это был бы ненастоящий ежик. Скорее для порядка он так полежал чуть-чуть, а потом зашевелился, расправил иголки и нагло обнюхал меня. Я видел, как его узкий носик подергивается, а в его глазах я прочитал неподдельный интерес. Наверное, я был первым человеком, которого он увидел в своей жизни. Очевидно, ему у меня понравилось, поскольку он совершенно забыл о своих делах и просто лежал на руках. Я чувствовал его мягкий животик, и где-то внутри быстро стучало маленькое сердчишко. Я погладил его по иголкам, и, если бы он был человеком, я бы сказал, что он улыбнулся одними только глазами. Удивительно, чем больше мы смотрели друг на друга, тем больше у меня создавалось впечатление невероятной схожести его с человеком. Вот он также моргает, и серые глазки вновь разглядывают меня. Или он слегка прищуривается, и тогда у него такая умиленная мордочка, будто расплывающаяся в улыбке.
Я улыбнулся ему в ответ и резко дернул за иголки. Пучок остался у меня в руке, а из ранки у него на спине начала сочиться кровь. Он зашипел от нестерпимой боли и, спрыгнув на землю, покатился кубарем. Земля прилипла к кровоточащей ранке, и он, издавая жалобные звуки, засеменил к лесу, окрашивая землю в кирпичный цвет. В два шага я его догнал, схватил за лапку и со всей силы ударил им о камень. Глухой шлепок, шипение, гортанное бульканье, тушка кульком лежит на земле, слегка подергиваясь. Сломана шея. Вытекает глаз и смешивается с чем-то серым и жирным. Целый глаз поворачивается в мою сторону и подергивается пленкой… На следующий день муравьи прогрызли ежу брюхо, а жирные личинки мух поселились в пустой глазнице.